…В рязанской литературной жизни произошло экстраординарное событие. В местном издательстве «Русское слово» вышел новый коллективный сборник рязанских поэтов, который называется «Нерифмованный, вольный…» и отличается от всех прежних, потому что он особенный и как бы совершенно не характерный для рязанской поэзии, которая основана на традиционной классической русской поэзии и испытывает на себе сильное влияние С. Есенина. Это – сборник верлибров, к которым подсыпаны и «белые» стихи.
Составила его поэтесса О. Сидорова, член Союза российских писателей, которая и сама успешно работает в этом жанре. Идею составить и выпустить такой сборник она вынашивала давно, с 90-х годов ХХ века, но осуществить ее смогла только теперь, и, как говорится, слава Богу.
В сборник вошли стихи 53-х авторов, маститых, известных не только в «районном масштабе», таких, как Б. Жаровонков, Е. Маркин, А. Сенин, Б. Шишаев, и совсем молодых. Стихи располагаются в хронологическом порядке, а самый первый нерифмованный стих датируется 1947 годом, т.е. рязанскому нерифмованному стиху в 2007 году исполнилось 50 лет, если, конечно, не считать того, что С. Есенин задолго до этого, в период с 1910 по 1917 гг., написал белым стихом «Песнь о Евпатии Коловрате» и стал предшественником рязанского «авангардного» жанра, который своими корнями уходит в глубь веков, в русские народные сказки и былины и в легенду об Авдотье Рязаночке, и в другие жанры устного народного творчества, и в русскую поэзию Золотого и Серебряного века и в зарубежную европейскую поэзию…
…Когда читаешь сборник «Нерифмованный, вольный…», то видишь, что буквально все рязанские поэты, которые писали традиционные в общепринятом смысле слова стихи, оказывается, кроме того писали и нетрадиционные, т.с., для души, т.с., «в стол», и что верлибры плюс белые стихи для них так же естественны и органичны, как и рифмованные регулярные стихи с классическим ямбом, хореем, анапестом, дактилем, амфибрахием и их вариациями и так же удобны для выражения разных своих чувств, мыслей, настроений и для освещения разных тем.
За десять верст в шушуне сереньком
Шла в церковь поставить свечку
Татьяна Федоровна
За упокой раба Божьего Сергия.
Но справить обряд
Ей не разрешил церковник:
«Был Сергий самоубийца и богоотступник»…
«К тому ж хулиган и пьяница».
…Подходила Татьяна Федоровна к иконе
И просила Бога простить ее сына.
А «грешник» — великий поэт России –
Невинно смотрел на нее с портрета…
Это «верлибр» от А. Сенина, первого из всех рязанских поэтов лауреата Есенинской премии, ныне покойного. Каждое слово здесь – как свободный выдох души, не скованный формой, как облачко на небе. И все слова стоят в том порядке, который нельзя изменить, и каждое слово – на своем месте, и ни одного нельзя выкинуть из этой песни.
Н. Молотков в своих «Белых стихах», которые есть не что иное, как верлибр, пишет про свою бабушку Парашу – о том, как в пургу, которая выла на улице, за стенами избы, бабушка зажигала для путников свет в своем окошке:
Бабушка сползала с деревянной скрипучей кровати,
Снимала с полки семилинейную
Керосиновую лампу, зажигала ее… –
Чтобы свет этой лампы не дал заблудиться человеку в пургу. И точно так же теперь, когда бабушка умерла, поступает и сам автор, который живет уже не в селе, а в городе, и не в избушке, а в типовой хрущевке с «железным балконом». В буран он тоже ставит на своем окне лампу:
Я долго стою у окна…
Ставлю на подоконник настольную лампу
Под зеленым абажуром,
Она горит всю ночь.
Может, кто-то,
Опозднившись на работе,
Войдя в черный провал двора,
Увидит свет в моем окне… –
Так, без пафоса и без высокопарности, через конкретные предметы быта, поэт говорит не о быте и не о бытовщине, а о бытии человека, о сострадании человека к человеку, даже и к совсем постороннему, как о норме бытия, которая передается от предков к потомкам, через близких людей. Все это стихотворение озарено «керосиновой лампой» и электрической «настольной лампой под зеленым абажуром» и негаснущим светом доброты и человечности в мире, где столько ненастий и бед, которые подстерегают каждого из нас на нашем пути.
…У всех авторов сборника в их стихах, в строчках и между строчками присутствует Рязань, рязанская топонимика, рязанская колористика, она – является как бы фоном всех их стихов, как бы декорацией сцены, где разворачивается «спектакль».
Е. Маркин пишет: «Может, завтра ж махну в Солотчу!».
В. Фонюшкин пишет: «Там, в Трубежском затоне дремлет щука… Там, в Луковском лесу, живет колдунья…».
А. Бандорин, родившийся в селе Каморино Михайловского района, пишет о своем селе Каморино: «Каморино вижу, / Каморку в рабочем бараке… / И вазы, / Высокие вазы с цветами, / С цветами из красной бумаги…».
А. Пронин пишет о деревне Подвязье, где жила его прабабушка: «А я почему-то / Вспомнил свою прабабушку… / И ее деревенскую избушку / Почти без окон / И почти без дверей. / Она (прабабушка) жила / При вожде Иосифе / В деревне Подвязье / Рязанской губернии…».
В. Белов пишет: «В свою Мещеру, как во храм Господень, / Из смрада городского я бреду. / Лежит мой путь туда, где бор сосновый… / Я помолюсь всеведущему Богу, / Пославшему мне в этой жизни счастье: / Родиться, жить и умереть в России!».
И даже когда авторы не указывают точное место действия своих стихов, все равно читатель чувствует, что это место действия – родина поэта, и не какая-то абстрактная родина, а родная рязанская земля. Как у Б. Шишаева, который выходит за ворота своего дома и стоит, «прислоняясь к старинной березе», и наслаждается «покоем огромного древнего мира», а мать (лирического героя), накинув полушалок себе на плечи, становится рядом с сыном, «молчит… потом произносит: «Сынок, уже поздно, / Постель я тебе постелила». Или как у А. Потапова, который приехал к своим родителям в отпуск и оказался «в доме родном» и лег спать, а «мама тихо коснулась постели моей / И, как в детстве, поправила мне одеяло…».
Свою любовь к родине авторы передают не плакатно-лозунговым риторическим языком, а простыми словами, через любовь к своей родной земле, к своей родной природе, к своему родному дому, через любовь к своим бабушкам и прабабушкам, а чаще всего – через любовь к своей матери, которая и есть для них главный символ родины. О чем так прямо и говорит в своем стихотворении А. Сенин, для которого образ матери и образ родины – это одно-единое целое:
Если бы я был художником,
Я нарисовал бы единственный портрет –
Моей матери.
И это была бы ты –
…Милая моя Родина!
Д. Аравин показывает свой рязанский патриотизм через свою антипатию к Москве и москвичам, т.е. впадает в крайность, и как бы припоминает старый «спор славян между собою», старые исторические распри между Москвой и Рязанью. Вот он, как анти-Никита Михалков, идет-шагает по Москве, в толпе москвичей и в каждом из них видит почему-то «спекулянта, вора» или «наемного убийцу» и про себя плюет каждому в лицо:
Иду по Москве.
Просто так, шагаю…
А плюнь в эту толпу –
Непременно попадешь
В спекулянта,
Вора,
Наемного убийцу…
Тьфу!
У меня как у читательницы и как у коренной рязанки, которая много лет училась и много лет живет в Москве и знает Москву и москвичей не только с худших сторон, как Д. Аравин, но и с лучших, такой рязанский патриотизм-экстремизм Д. Аравина, наивный по своей сути, вызывает улыбку и воспринимается как юмор. Потому что далеко не все в Москве – спекулянты, воры и наемные убийцы, как и в той же Рязани, и везде.
…У каждого человека свой крест, свои страдания на пути, по которому он идет. Но, как говорится в Библии, Господь Бог каждому из нас дает только такие страдания, которые нам по силам. Об этом пишет в своем верлибре Р. Купавская, когда говорит сама себе:
Не тебе жаловаться
И плакаться на людях…
…возблагодари Судьбу
За Крест, данный по силам.
И в путь.
Такие стихи укрепляют дух человека и его веру в свои силы.
…Фрейд говорил, что любовь человека к человеку бывает разных видов: любовь к матери, к отцу, к братьям и сестрам, к бабушкам и дедушкам, к детям, своим и чужим, к друзьям и т.д. и – любовь мужчины к женщине, а женщины к мужчине, которые в поэзии фигурируют как предметы сердца.
В сборнике, о котором здесь идет речь, присутствуют все виды любви, в том числе и к предмету сердца, которая являлась одним из главных стимулов творчества и для Петрарки, и для Ронсара, и для Гейне, и для Пушкина, и для Блока, и для Есенина, и для Ахматовой и Цветаевой и является одним из главных стимулов для современных поэтов, в том числе и рязанских.
Среди стихов о любви к предмету сердца прелестны лирические миниатюрки Е. Бартеневой, которые напоминают девичий дневник с подробной фиксацией и анализом всех чувств, которые испытывает героиня, и всех нюансов этих чувств:
Перелистала
Страницы
Своей жизни
И не нашла там тебя.
Разве мы
Еще не встретились?
Ты мне
Так дорог,
Словно я
Тебя уже потеряла…
У Т. Красновой стихи о любви – как долгий вздох героини и как протяжный, разлучный гудок паровоза, печальны и драматичны, а сама любовь зависит от фаз Луны, на которую смотрят герой и героиня, а потом он уезжает от нее на поезде, а она идет на почтамт, садится за стол, желтый и круглый, как луна, писать ему письмо:
Утром войду я
В почтамта огромную залу,
Сяду за стол,
Похожий на нынешнюю луну,
И напишу туда,
Куда умчит тебя скорый поезд…
По-своему трогательны стихи о любви у М. Цветковой, которая констатирует то, как ее возлюбленный постепенно исчезает из ее жизни, становится все более далеким для нее и все более удаленным от нее:
Сначала от меня ушли твои глаза.
Потом – твои шаги.
Потом из дома моего
Ушли твои звонки.
Ушел твой голос от меня.
Ты весь ушел.
Остались только письма…
У В. Стениной привлекательна в стихах нетронутая кровать, которую она описывает: «Кровать покрыта черным пледом, / А под ним – белая, белая постель…»
…Каждый человек пытается понять, кто он есть? С. Свиридов пытается понять это, прибегая к оригинальному методу самоидентификации, отталкиваясь от типажей животных и птиц в пословицах, поговорках, фразеологизмах:
на мне все заживает с трудом
следовательно я не собака
……………………………………..
меня кормят не ноги
следовательно я не волк
я равнодушен к красному
следовательно я не бык
я не пялюсь на новые ворота
следовательно я не баран
Дальше он понимает, что он и не «ежик в тумане», не герой мультфильма Ю. Норштейна, и не «чижик-пыжик», не герой песенки «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил», хотя он и «пил водку» на Фонтанке и даже блевал «с третьего этажа общежития архитектурного института на набережную».
кто же я?
думаю
Скорее всего он – поэт С. Свиридов, со своей индивидуальностью. А кто же еще?
…К. Паскаль предстает в сборнике как переводчик монгольского поэта Доржа Цэнгэнжава, которую он пересаживает на русскую рязанскую почву и которая приживается там и идет «от нуля», как росток от семечка:
Люди идут от нуля,
Люди приходят к нулю.
Люди родятся нулями,
Нулями уйдут в небеса…
…Верлибры Е. Сафроновой насыщены метафорами, в которых есть что-то от поэтики русского символизма и эго-футуризма и из которых возникает портрет героини:
Она закрывает глаза веками,
Как окна ставнями.
Она замыкает губы
На засов надменности…
Она из человека превращается
В пустующий дом,
В котором невозможно жить.
…Верлибры некоторых авторов сборника своей лаконичностью напоминают японские хокку и танки из трех и четырех строк, а своей скептической ироничностью – софизмы-афоризмы Ларошфуко. Например, у молодого автора А. Колчева:
Я забываю
Близких имена.
Учу иные…
Или у молодого поэта М. Ленюшкина:
Тело мое
черви сожрут
книжные,
если повезет
Этот верлибр называется «Pro неизбежное», он несет на себе отблеск эстетики поэтов Серебряного века Ф. Сологуба, О. Мандельштама и А. Тинякова, предшественника С. Есенина, и содержит в себе элементы «фильма ужасов», которые соответствуют теме стихотворения и привносят в него долю черного юмора, который и спасает автора и читателей от черного пессимизма и от хандры.
…О. Сидорова пишет свои верлибры утонченно-трепетной, изящной кистью, чистыми красками, обладает великолепным чувством формы и стиля и умеет нарисовать картину, которая вызывает у читателя волнующие ассоциации с тем, «чему названья нет». Как, например, в стихотворении-мини-шедевре «Японская кукла», навеянном картиной Б. Кустодиева:
А девочка играет с куклой
На подоконнике родного дома…
А за окошком – сад иль парк,
Что вырублен давно.
Наверно, куклы нет,
А девочки – подавно…
Но есть картина,
А на ней –
Играет девочка
С японской куклой…
В этом стихотворении поэтесса, используя кольцевой прием как знак бесконечности, не говорит в лоб о том, что люди смертны, и что девочка, которая «играет с куклой на подоконнике родного дома», когда-нибудь превратится в тлен и прах, как и ее кукла (и, может быть, еще раньше, чем кукла), и как «сад иль парк» за окошком, который когда-нибудь будет вырублен, но искусство — бессмертно, и бессмертно все, что запечатлевается и таким образом сохраняется на века художниками в их произведениях, будь то картины, будь то стихи.
О. Сидорова сумела языком поэзии, а не голыми фразами высказать главную цель искусства и вообще творчества – обессмертить смертного человека и все, чем он жил, и все, что было дорого ему при жизни. И в этом же — главная цель поэзии.
…Авторы сборника умеют «небо трогать, опираясь на землю», как это умеет в своих стихах В. Семин.
И умеют видеть чудеса в жизни, как видит их В. Крючков, у которого, как у Марка Шагала, «летит над домиком корова», которую рисует племянница поэта. И умеют и сами «летать над землей», как А. Потапов.
И умеют восхищаться красотой, как В. Белов – «девочкой с ногами цапли».
И умеют «понимать» все, как Н. Петропавловский, даже то, чего кто-то «недопонимает».
И умеют удивляться простым вещам, как умеет удивляться «травинке пыльной» и «жучку на ней» Магомед Али, который когда-то приехал в Рязань из Дагестана и оселся там и пустил корни.
И умеют восхищаться «фиалками» лиловыми, как Е. Некрасова, и «молнией» и «дождем», и листвой, сверкающей на солнце, как Э. Маневич.
И умеют вырастить «дерево по своему образу и подобию» и защитить его от «дровосеков», как И. Ситников.
И умеют сидеть «с краю», как В. Корнилов, и не лезть туда, куда лезут все.
И умеют читать Бродского, Борхеса и «идти по направлению к Свану», как актер и режиссер Е. Калакин из мастерской О. Табакова.
И умеют видеть «хорошее даже в плохом» и «плохое в хорошем», как А. Туровский.
И умеют писать со всей искренностью, как Л. Осепян, который спрашивает сам себя: «Где искренность твоя?», без которой не может быть поэзии.
…В сборнике оказались под одной крышей и под одним литературным флагом поэты разных литературных направлений, вкусов и пристрастий, объединенные любовью к поэзии, не ограничивающие и не сковывающие себя рамками традиционного регулярного стиха и ищущие себя в разных жанрах. Тем этот сборник и интересен, первый такой рязанский блин, испеченный из нерифмованных вольных стихов, который получился не комом.
…В 1991 году в московском издательстве «Прометей» выходила «Антология русского верлибра», которую составил К. Джангиров и в которую он включил верлибры 360-ти современных поэтов, от И. Бродского и Е. Винокурова до поэтов «новой волны» А. Еременко, И. Жданова, Е. Бунимовича, Н. Искренко и т.д., среди которых была только одна рязанская поэтесса (автор этих строк), то есть пример издания коллективных сборников верлибров у нас в стране был, но это был, пожалуй, единственный такой пример.
А в провинциальных городах и вообще их не было. И вот теперь мы имеем такой рязанский пример, причем не дурной, а положительный, который, может быть, окажется заразительным и для других городов и которому, может быть, последуют и другие провинциальные города, потому что в каждом городе найдутся свои «верлибристы».
Нина Краснова
23-24 ноября 2007 г., Москва
«Независимая газета» — Ex libris, в сокращении, «Спекулянты, воры и убийцы…», 14 февраля 2008 г., № 5.
Журнал «Мир и меценат», 2007 г.
Фото из архива Нины Красновой
