Браконьер (литературная страничка)

Опять про охоту, про осень пишу — я этим болею, я этим дышу,
 за это страдаю, за это борюсь, за это люблю бесприданницу-Русь...
И если все это отнять у меня, жизнь станет костром без тепла и огня.
Владимир Семенов

После душного, знойного дня на­ступил вечер. Природа, как бы заснув­шая до того в томительной лени и неге, стала оживляться. Птицы начали свои концерты в поле и кустах. Стада до­машнего скота, забившиеся от жары в глубь леса, вышли наружу, и смешан­ные звуки блеянья, мычанья и ржанья огласили большой зеленый луг. Заяц выбежал кормиться на молодые всхо­ды яровых.


Озаренное красными лучами захо­дящего солнца озеро было покойно. На гладкой поверхности и его белыми точками, там и сям торчали гагары со своими белоснежными грудками; спав­шие на средине стаи уток потянули в обширные прибрежные заводи покры­тые большими водяными лопухами и окруженные высоким тростником. Ог­ромные ястреба, называемые здесь подорликами, плавно носились над озером. Мириады стрекоз, комаров и разных мошек толклись над самою поверхностью воды, из которой, ловя их, выскакивала рыбешка. В поле на горке было еще тепло и сухо, но на берегу уже распространялась прохла­да и острый запах тлеющих болотных трав щекотал обоняние. Сотни соло­вьев, гнездящихся в береговом таль­нике, смородиннике и ольшняке, за­щелкали, засвистали, перебивая друг друга. Дикий барашек где-то, в недо­ступном пространстве сгущающегося воздуха, издавал свои дрожащие от­рывистые ноты. Ухала выпь в непри­ступной крепи озера. Многочисленные белые чайки то летали высоко над озе­ром, то садились на воду и грациозно плавали. Гармонично жалобное куиканье чибисов доносилось из сосед­него болота... Все дышало полною, цельною жизнью.


По тропинке, пробитой в высокой траве и ведущей из села Сенежа, жи­вописно раскинутого вблизи озера, к берегу пробирался мужичок в корот­ком рваном армячишке з большой шапке и порыжелых длинных охотни­чьих сапогах. В руках он держал ру­жье. Тропинка вела к большому оль­ховому кусту, возле которого был уст­роен мостик для полосканья белья. Свежая, румяная баба, высоко подо­ткнувши подол платья, так что до ко­лен были видны ее мускулистые, заго­релые ноги, полоскала мужские пе­стрядевые рубахи. Возле нее два пре­лестных ребенка, мальчик и девочка, возились в береговом песке, отыски­вая раковины.
Мамка, а мамка! мотри, какая это такая рыбина-то? — закричал мальчик, увидав в воде, повернувшуюся кверху брюхом, большую мертвую рыбу.


Щука, должно быть! — равнодуш­но отвечала баба, продолжая колотить вальком свернутое в кучу белье.
Язь, тетка! какая же это щука? что парня зря обманывать! — прого­ворил подошедший к мостику мужи­чок с ружьем, до сих пор молча любо­вавшийся на детей.


Баба вздрогнула.
Ах, это ты, дядя Григорий! — ска­зала она, повернув к нему полное, потное лицо,— нешто я знаю, какая это рыба-то! Это ты вот дотошный такой, что до этой рыбы, что до птицы всякой... Супротив тебя где уж кому! Ты, кажись, что там в воде-то делает­ся, знаешь, а не то что... Ан и взаправду не щука, — заметила она, раз­глядывая огромного язя, которого те­ребили дети.
Бросьте его, окаянные! бросьте его, пострелята! Экую вонь напусти­ли,- закричала вдруг баба, - Ну, что, дядя! — обратилась она, успокоив­шись, к мужику, — ты опять за охотой, никак? О-о-ох! попадешься! В-во-тезадзсть! он намеднись на рынке при всех говорил: «Дай,- говорит,- мне добраться до этого Гришки Волчонка, уж я его засажу в острог, будет у меня ему рыбу да дичь всякую воровать!..» Право! Вот-те Христос, при всех гово­рил.
Баба перекрестилась.
Знаю, — уныло проговорил мужи­чишка,- знаю, тетка, знаю... Да уж охота-то больно одолела... ни сна, ни покою из-за ее никакого не имею. Хотел было, это, совсем бросить, да нет, невмоготу, что хошь... Авось не зверь - человек ён?
И какой злющий-то, злющий-то! страсть! Как купил ён, стало быть, это озеро, так просто вой воем. Намед­нись у тетки Авдотьи платок сорвал с головы. Та корье пошла было на ост­ров драть, а ён тут как тут... Что ты будешь с ним делать?.. Одолел, идол...


Мужичок вынул из-за пазухи кисет с табаком, набил трубку и, покуривая тютюн, молча смотрел на озеро. Боль­шая щука болтыхнулась близко в тростнике, и мелкие волны, мало-по- малу сглаживаясь, побежали от бере­га.
Ишь ты, рыбы-то што играет! — заметила баба.— Ты, дядя Григорий, как Бог даст, принесешь нам щучку- то? а?., право...


И зачем это, — проговорил как бы про себя дядя Григорий, не отвечая бабе,— и зачем это ён гоняется за мной, как за зверем каким? Хочет ли­шить меня моей утехи... завидно ему, што ль? али уж так ему нужны мои деньги?., ён знает, что мне негде взять, а притесняет... а за што? Птица тварь Божья и рыба тоже... творенья вольные Творца небесного, и всем их показано есть...


Ну, вот, поди ж ты! Делай с ним што хошь, а ён свое: «воды, говорит, даром не дам, а не то что рыбы там, али...» — сказала баба, укладывая на коромысло вымытое белье. — Не ходи ты лучше, право!
Да я так вот постою, посмотрю хоть на воду-то...


То-то! Ну, давай тебе Бог! — за­ключила баба и, кликнув ребятишек, отправилась в село.
А дядя Григорий остался на берегу и, понурив голову, что-то шептал про себя. Худое, корявое лицо его, обрамленное небольшой русой бородкой, дышало глубокою грустью. Да и вся тщедушная фигурка его, и кожаная самодельная сумочка для патронов, висевшая через плечо на ремешке, и длинная, ржавая одностволка с вере­вочкой, за которую поднимался ку­рок,— все это было очень жалко... Постояв на берегу, он хотел было по­вернуть на тропинку домой, как над самой его головой, со свистом и об­дав свежей струей воздуха, проне­слось огромное стадо чирят и опусти­лось в близкую заводину. Тогда он стал заряжать свое ружьишко, аккуратно, не спеша, как истый хладнокровный охотник, и, приготовившись как сле­дует, тихо побрел по берегу.


Солнце совсем закатилось, но ог­ненная полоса запада еще освещала окрестность. Стало свежее. Над со­гретою дневными лучами поверхнос­тью воды поднимался легкий пар. На сельской колокольне ударили часы и звуки колокола на разные тоны раз­лились и далеко понеслись по озеру. Из села доносились хороводные пес­ни и крики детей... Было чудно хоро­шо кругом!


Григорий осторожно вышел к заводине, на которую опустились утки. Он раздвинул руками у самой воды трост­ник, и перед его глазами открылось небольшое и почти сплошь заросшее водорослью пространство воды, на котором копошились чирята... Выждав минуту, когда утки сплылись в более тесную кучу, дядя Григорий выстре­лил. Штук шесть чирят и одна кряква остались на месте: которые ткнулись в воду головой и так неподвижно ос­тались: которые перевернулись квер­ху хлупью, а которые бились и прыга­ли по воде самым отчаянным обра­зом. Остальные утки, покружившись немного над убитыми, потянули на другой конец озера. Не успел еще рассеяться пороховой дым, не успела еще выясниться из него фигура стрелка, как сзади и спереди его послышались поспешные удары весел и скрип лодок. Мужик поблед­нел и дрожащими руками поспешно опустил ружье в воду около берега, на котором сделал какой-то значок; по­том на коленях пополз в гущину трост­ника...


Берег, на котором спрятался охот­ник, вдавался в озеро длинным, к кон­цу суживающимся мысом. К обеим сто­ронам этого мыса подъезжали: с од­ной стороны, с открытого простран­ства, маленький красивый ялик, а с другой, из заводины, огромная, длин­ная, неуклюжая лодка. В ялике сидел сутуловатый гигант-старик, с бритым красным лицом, на котором оставле­ны были возле ушей небольшие седые баки. 


Одет он был в порыжелое дра­повое пальто, картуз гражданского ведомства с кокардочкой и прекрас­ные, до пояса, болотные сапоги. Од­ной рукой он держал великолепную английской работы двустволку, а дру­гой — за ошейник большого белого пойнтера. Собака рвалась из лодки к берегу, но старик останавливал ее, говоря: «Тубо, тубо, Танкред!» Греб мальчик лет пятнадцати, в красной рубашке, без картуза; он был весь в поту, но бодро продолжал подымать весла своими тонкими, загорелыми руками. В другой лодке находилось человек пять дюжих рыбаков; они тол­кались шестами, так как водяные рас­тения мешали взять на весла. Обе лод­ки почти в одно время пристали к мысу.

Когда мощная фигура старика стала на берег, то он заколыхался под ним, как перина. «Ишь, куда шельма за­брался! тут только птице и ходить... — пробормотал старик.— Вы, ребята,— обратился он к рыбакам,— располо­житесь так: трое станут вот здесь, что­бы отступления не было, а вы двое ступайте со мной... Теперь Гришка от нас не уйдет! Я видел, как он на са­мом конце стрелял уток.
Невозможно никак уйти! — отве­тил один парень,— потому и плыть нельзя: с одной стороны чистое мес­то, а с другой, стало быть, топь... тут не токмо что человеку — и зверю не пробраться; глубины сажени две...
Не такой он, друг, человек, чтобы побоялся чего!.. Он за полштоф все озеро переплывает взад и вперед, а то што ему... — возразил другой му­жик, почесывая бороду.


Ничего, не уйдет... Поймаем, пой­маем его, каналью! Ну, пойдемте! — как-то радостно проговорил старик, и все, разойдясь, чтобы занять всю ши­рину полуострова, пошли к тому мес­ту, где спрятался стрелок.
Тот сидел в густом кусте ивняка, весь согнувшись и прижавшись к мок­рой земле. «Авось не найдут!» — шеп­тал он, дрожа всем телом. Действи­тельно, искавшие люди прошли было мимо спрятавшегося, не заметив его по густоте тростника, но чуткий пес,бежавший впереди хозяина, потянул, ворча, прямо к дяде Григорию.


Ага, попался, шельма! — заревел старик, спеша за собакой, — Попался, негодяй!., теперь не уйдешь, теперь в острог тебя, вора!..
Возле притаившегося на лыве бра­коньера было небольшое окошко, сверху слегка задернутое тиной. И вот мужичок перекрестился, подполз к этому окошку и, свесив в него ноги, стал опускаться. Жидкая грязь быстро засосала его до самой шеи; тогда он с силою ухватился за твердый корень кустарника. По мере приближения со­баки, он опускался все ниже и ниже, не выпуская из рук опоры, и, когда пес ткнулся мордой в самое окошко, голова мужика скрылась под водою.


Пойнтер побежал дальше, а за ним поспешно шагал старик. Только что собака сделала прыжок вперед, по­крытая тиной голова Григория опять показалась наверху. Он тяжело дышал и стряхивал с лица грязь.
Черт, чистый черт, а не человек! — говорил запыхавшийся, бесившийся старик, напрасно стараясь поймать браконьера. — Ведь вот на глазах, про­сто на глазах пропал, дьявол!


Мужики-рыбаки только разводили руками. Между тем стало темно, и ста­рик, собрав своих помощников, отпра­вился с ними к селу Никольскому, рас­положенному на противоположном берегу.
Когда лодки скрылись из глаз, ос­мотревшись тщательно кругом, дядя Григорий выкарабкался из воды. Он был синий, окоченевший и дрожал как в лихорадке. Не найдя засунутые куда- то впопыхах шапку и сумку, он с от­крытой головой, выжимая на ходу армячишко, с которого лила вода, спо­тыкаясь и уходя местами по пояс в грязь, стал пробираться домой.


Темная, тихая ночь уже царила во­круг, когда мокрая, грязная фигура охотника остановилась перед ветхой, вросшей в землю избушкой на краю села. Он стукнул в окно.
Это ты, Гриша? — проговорила высунувшая голову старушка. — Чтой-то ты, это, Господи Боже мой! никак, опять утоп?
Ничего, маменька, отворьте ка­литку поскорее, озяб больно! — не своим голосом прошептал Григорий, щелкая зубами.
Мать впустила его в избу, и он за­брался на печку, где, скинув с себя мокрую одежду, укутался тулупом и крепко уснул.
На другой день, в то время, как ста­рушка укладывала в корзинку уток, чтобы снести продать на барский двор, сын ее чистил свою ржавую одноствол­ку, которая какими-то судьбами опять была в его руках...


Материал подготовлен М. БУЛГАКОВЫМ